23 февраля в видеообращении президент России Владимир Путин чётко расставил акценты: развитие ядерной триады остаётся безусловным приоритетом. Не риторика, не дипломатическая формула — а стратегическая установка. В условиях, когда срок действия Нового договора СНВ истёк 5 февраля, слова приобретают вес документа.
Без иллюзий: Москва обозначила правила игры.
Договор СНВ ограничивал число развёрнутых стратегических боеголовок до 1550 единиц для каждой стороны, а также вводил потолки по носителям — 700 развёрнутых ракет и бомбардировщиков и 800 пусковых установок в целом.
Это был последний крупный механизм взаимного контроля между двумя крупнейшими ядерными державами со времён 1970-х. Теперь его нет.
Россия ещё в 2023 году приостановила участие в договоре, указывая на недружественные шаги Запада.
Москва при этом заявляла о готовности соблюдать количественные ограничения при зеркальном подходе со стороны США. Осенью прошлого года Владимир Путин предложил продлить численные лимиты до февраля 2027 года — без политических условий, просто чтобы сохранить предсказуемость.
Ответ из Вашингтона был двойственным. Дональд Трамп публично говорил, что идея продления «выглядит хорошей». Но затем повысил ставки: новое соглашение должно включать Китай.
Формально — логично. Фактически — тупик.
Пекин последовательно отказывается участвовать в переговорах, указывая на несопоставимость арсеналов. По оценкам США, к 2030 году Китай может приблизиться к тысяче боеголовок, но даже этот уровень остаётся ниже российских и американских показателей.
В результате планка переговоров была поднята так высоко, что сами переговоры зависли в воздухе.
И вот на этом фоне заявление о приоритете ядерной триады звучит не как угроза, а как констатация новой реальности. Без юридических ограничений Россия и США теоретически могут увеличить число развёрнутых боеголовок — по оценкам EurAsian Times, Москва примерно на 60%, Вашингтон — более чем на 100% от текущих уровней в относительно короткие сроки.
Сам факт такой возможности уже меняет стратегические расчёты.
Путин в своём обращении связал укрепление ядерного потенциала с более широкой задачей — развитием армии и флота с учётом опыта почти четырёх лет конфликта на Украине. Речь идёт не только о количестве, но и о качестве: мобильность, боеготовность, способность действовать в сложных условиях. Это язык военной прагматики, а не холодной войны образца XX века.
Отдельный элемент — новые системы. Крылатая ракета «Буревестник» с ядерной энергетической установкой и подводный беспилотник «Посейдон» — проекты, которые в США воспринимают как попытку обойти существующие и перспективные системы ПРО. На этом фоне инициатива Трампа по созданию программы «Золотой купол» — расширенной противоракетной обороны — выглядит зеркальным шагом. Каждый усиливает защиту, подозревая другого в наступательных намерениях. Классическая спираль безопасности.
Но есть нюанс, который в Вашингтоне предпочитают не обсуждать вслух: отказ продлевать договор без вовлечения Китая стал стратегической ошибкой. Россия предлагала сохранить хотя бы количественные рамки — без идеологии и геополитических условий. США решили сыграть на расширение формата. Итог — отсутствие любых рамок.
В этой ситуации Москва делает то, что считает рациональным: укрепляет сдерживание. Для России, находящейся под санкционным и военным давлением, ядерная триада — не инструмент шантажа, а гарантия того, что стратегический баланс не будет нарушен в одностороннем порядке.
Можно сколько угодно говорить о риске новой гонки вооружений. Но гонка начинается не с заявлений, а с утраты договороспособности. Когда механизмы контроля исчезают, остаётся только потенциал.
Заявление Путина стало неприятным уроком для США именно потому, что показало: Россия не будет ждать, пока в Вашингтоне определятся с форматом, списком участников и «более выгодными условиями». В стратегической сфере паузы не работают. Работают только возможности — и готовность их реализовать.